Николай Покидышев Отголоски. Посвящения

 Продолжаем публикацию стихотворений из сборника 

Николая Александровича  Покидышева "Отголоски".

 Сегодня глава "ПОСВЯЩЕНИЯ".                          

                              ** ** **

Июнь. Начало лета. Ливень. Град

. 

Мальчишки в лужах скачут с переплясом.

Относит ветер тучи на закат

И гром рокочет приглушëнным басом.

Из водосточных труб сплошной поток 

Отмыл асфальт до мраморного блеска. 

Оставив подоконник и цветок,

Сбегает кошка на сухое место.

                        В окне раскрытом вечер, дождь, пейзаж, 

                       Знакомый до царапин на скамейке.

                        По лужам град выстукивает марш 

 Как заяц из рекламы батарейки.

Июнь. Начало лета. День шестой.

И ещë долго жить до Чëрной речки.

В двухсотый раз приходит день такой, 

Где всë срослось с наречием "Навечно".

 

Июнь. Начало лета. День шестой. 

Имëн прекрасных слитное звучанье.

 

Ещë не сделан выстрел роковой.

Ещë так долго, долго до прощанья.

 

19 октября

в городском саду

Октябрь.

Пасмурно.

Дождливо

Листопад.

Сквозняк ознобный.

В призрачных аллеях

Стыдливо прячет свой потрëпанный наряд 

Ненастный вечер. Ветер резче, злее

Швыряет пригоршни шуршащие в пространство, 

Как будто ненавидя постоянство

Прихода каждого из заданных времëн. 

Октябрь. Осень. Из небесных странствий 

Всего опасней памяти полëт 

Вслед обаянью дорогих имëн.

 Октябрь. Листва к подошвам льнëт, 

Как льнëт душа к Голгофе и Мытарствам. 

Октябрь и дождь. Дождь с ночи до утра, 

С утра до вечера то косо, то - отвесно. 

И тени прошлого - бесценный сонм утрат! - 

Скользят за пеленою бестелесно.

                                           ** ** **

…Крылатки, клятвы, 

шпаги наголо.

Декабрь. Нева. 

Промëрзшие куртины. 

"Отечество нам - 

Царское село."

Опять - Октябрь.

И целый мир - чужбина,

Когда по черноте чугунных плит, 

Сливаясь, капли протекают осторожно

На Лики тех, кто здесь навечно спит -

Певцов Свободы в кандалах острожных. 

Всë - в запустении, всë - наспех, абы как.

В столицах снова правит новый Гришка. 

И даже днëм почти не тает мрак,

Как будто проклял нас вовек Всевышний. 

Но те же мы. И чистый отсвет твой, 

Век Чудный, виден и поныне ясно. 

И листопад - как прежде - золотой. 

И всë, что было - было ненапрасно.

                                                                              

                          "Eсть меж кеосцев обычай прекрасный, Фания: плохо не должен

                                                      жить тот, кто не живëт хорошо!"       Менандр 

                                                                                                                                    

Есть на Кее обычай прекрасный, Фания:

плохо не должен жить тот, кто не живëт хорошо. 

Последней надежды скомканный фантик 

Нечаянным ветром вдруг унесло.

Что ж ещë?

В остывающем мире опустевших, о Фани, ладоней 

Чаще флейта и пепел в лицо погребальных костров, 

И за прошлым бросаясь ночами в погоню,

Я к утру нахожу только рябь недописанных строк, 

И зовут небеса голосами, о Фани, любимых,

И когорты друзей восстают на чужих рубежах.

И ни танцы гетер, ни вино медногорлых кувшинов 

не сотрут горьких складок на сжатых губах.

Недостойно седин семенить за эпохой не в ногу

и фальшивить, щипая кифары струну.

И предсмертный бокал поднимая, пред ядом не дрогнут

Ни рука, ни душа на пути в заповедного Стикса страну.

Поздно, Фания, поздно меняться в привычках

И истëртые драхмы в поношенной тоге хранить. 

Пью бокал за священный кеосский обычай,

За прекрасное право уйти, 

Только плохо, о Фани, не жить!

                                                           На смерть Поэта

Мой друг... Друг мой! 

Здесь – просто тишина. 

Лишь тишина и память.

Память слышу.

Неясная то мгла, то пелена 

Перед глазами.

Грудь не дышит.

Волнение не проникает в кровь.

А может просто ранит не до крови. 

И память – то забудет, то соврëт: 

То в мелочах, то в главном.

Я - не воин.

Я только тень того, кто не успел.

В груди клинок порос чужой травою. 

И сжаты губы белые как мел.

Я ими пел.

Но здесь – здесь всë чужое.

Здесь только память – груда тишины, 

Неясные, но близкие картины.

Здесь даже лица ваши не видны.

А там, где было сердце – что-то стынет.

И лживые желанья-компаса

Уже не правят парус к катастрофам. 

И лишь глаза – ты знаешь чьи глаза– 

Ещë живут в полузабытых строфах.

Друг мой… Прости. Так долго о себе. 

И что за страсть – перебирать обломки, 

Когда придëшь к последнему Судье

С давно пустою нищенской котомкой.

                                                Юлии Владимировне Друниной

В июньской тополиной тишине, 

Когда метут пуховые метели, 

Всë так напоминает о войне:

Звезда, ракетою горящая в окне, 

Рассвет, пока приметный еле-еле 

Над крышами,

и вдруг – моторный рëв 

Обрушится на тишины останки…

Рыча взахлëб «Naсh Ost! Naсh Ost!», 

Вперëд рванут по сердцу гусеницы танков.

И будет память бить прямой наводкой, 

Слать за снарядом – точно в цель – снаряд: 

Я вздыблюсь на Десне десантной лодкой, 

Качнусь осиротелою пилоткой

И отсеку себе пути назад.

За годом год теку рекой кровавой – 

Десной и Днепром, Бугом и Невой; 

И жизнь моя – всего лишь переправа

Из прошлых войн в наш здешний непокой…

                                                                 ** ** **

Так захотелось вдруг увидеть, 

Обнять, прощенья попросить

У всех, кого посмел обидеть, 

У всех, кого посмел забыть.

У всех, кому пророчил беды, 

И, хлопнув дверью, уходил...

И в дерзости своей не ведал: 

Я вас уже тогда любил.

От каждого в себе крупицу 

Я нëс, обидчивый слепец,

И торопился откреститься

От собственной судьбы вконец.

Хранила память ваши лица 

Тайком, пока я прочь спешил...

Вот отчего былое снится: 

Я вас уже тогда любил!

«Иных уж нет...» И всë тревожней 

Ночь каждая и каждый час.

Стою с последней подорожной 

И всë труднее мне без вас...